*Много раз изменял этот пост*

Салют, друзья! Я рад видеть вас здесь. По различным вопросам - писать в комменты.
ЗЫ: тут еще действует пост-модерация, то есть я часто удаляю посты, и если ваш коммент пропал - не обессудьте)

Остановка по требованию

Это раннее утро, я вывшел из дома
Такой нехороший, такой неприметный и лысый
Приветливой крысой старуха махнула ветрами мне в след
Я ей ни ответ, ни привет, ни пяток сигарет
Ни здравствуй, прощай, я спешил
Свести все на нет, пятна города дна
На моем безупречном кристальном лице

Я успел на трамвай, хотя мог бы успеть
Ей признаться в любви и немного замедлить свой бег
И было бы легче затем
оправдать свою смерть.
В трамвае бомжи молили прощенье
Кондуктор сверкал перед ними как бог
О если бы я одолжил на секунду топор
Разбил бы окно и вспорхнул в небеса
Так смелей паруса, и корабль плывет
В сан-франциско, проверьте цветы в волосах
Это ваш аусвайс, если будут стрелять с кпп
поклонитесь им ниже земли..

Я приехал туда, где стоят поезда
Где погасли давно под напором меня фонари
Я их затушил светлой верой в тебя
Ибо больше мне нет ярче в небе звезды.
Я остался один посреди четверга
Или может субботы, или может среды
Или может, один навсегда я остался
В июльской степи. На Боспоре..

Всё началось в начале декабре
Я был еще простым семинаристом
И книги нёс к алтарнорму огню.

Ты ворвалась весной и сделала неправдой
Все пения мои о райских птицах
Я стал подобен демону, но позже
Я сбросил эту праведную ношу
Очистился и вышел на порог

Ты прервала мои занятия. И бога
Обрисовала в цвете первых поцелуев
И сбросила его на дно колодца
Я не уехал в Карлсруэ.
Я не уехал в Данциг и не начал
Войны. Я начал пить в пивных по вечерам.
Но ты была и там.

И я бежал твоей любви в порыве страха
И я бежал твоей любви без слов и речи
Слова уж отзвучали. тем, кто первый,
Все было сказано в миг трудного рожденья.
Теперь все переизбрано, растреплено, избито
И даже то, что мог бы написать,
Я не пишу. Пишу совсем другое.
Все то, что знал, другие написали.
И я их переписываю вечно.

А я бежал на всех порах, роняя фразы
Я закрывал кричащие от боли метастазы
Я когти рвал, ломал себе суставы
И я бежал. И все были неправы.
И оказавшись в сердце грязного вокзала
Я селезенкой чувствовал победы
Я знал, что миг уже очерчен был до срока
Что вечности не хватит на сомненья
И что грехи мне не простит никто теперь.
Ведь некому прощать.

Потом был петербург и были крыши
Метро несло змею подземными путями

Потом все кончилось. все кончилось. все кончилось.
И я один без бога и без книжек.
И без отца. И без тебя. Без шишек
Что не набил, ломая стены головой.

Пора закончить все, уехать, скажем, дальше
Чем ходят все земные поезда
В билетах есть тоска воспоминаний.
И лучше их в квартире не хранить.
И лучше я уеду. Пусть без фальши
Все дни мои пройдут, пройдут года
Что приберег для отдыха в пути
Когда устал бы за тобой идти.

Во-первых, необходимо сказать, что я таки восстановил этот жж. Зачем - знаю, пока не скажу.
Однако явственно обнаруживается тот факт, что вынесение неких эмоциональных переживаний в публичное пространство абсолютно необоснованно, а потому нерационально и не дОлжно к осуществлению.
Я думаю, вы меня поняли.

Во-вторых, я хочу скомпоновать те отрывки, что есть здесь, те отрывки, что я оставил - серия "ангел-хранитель" и превратить их в нечто единое, целое и неделимое. Что это будет, я пока не знаю. Так или иначе необходимость их соединения вырисовывается ясно.

На этом пока все

Это заговор. Когда мы бродили, по монпарнасу.. Нет, это было на пикадилли или на бродвее. Вообщем, когда мы свернули на невский. Когда. Мы. Вышли в открытый космос. Ты же знаешь, что это заговор. Это терроризм и шпионаж. Это нож, направленный в их спины. Это удар ниже пояса. Это предательство. Это искренность.
Да, в этой реальности объективно не может быть ничего, кроме истины, ибо она в последней инстанции находится где-то на Невском. Мы и вышли её искать.
Джим плелся сзади. Уставший от трех дней бессонницы. Мы сильно напряглись, вытаскивая меня с той тьмы. Я словно летел вниз ущелья, пытаясь зацепиться на выступы на скале. Острые камни, торчащие кадыками на шеи гор, на стене, по которой спускались бы горные туристы. Ты говоришь, не нужно чернухи, не нужно черноты, но чердак горит над нами, а это значит, что надвигается беда. То есть не беда в привычном смысле этого слова, в привычном его понимании, но беда метаэмоциональная, беда - над человеком, беда, не как конкретная беда, а как идея беды. Старое вино отдает платонизмами, как мои слова отдают плесенью. Ничего оригинального придумать нельзя. И ты, Джим, это знаешь.
Мы выходим на малую конюшенную. Здесь кто-то танцует буги под звуки, доносящиеся из колонок дешевой, и не очень, магнитолы. Бедный, уставший, Джим! Тебе бы присесть, отдохнуть, но как назло мир материй и идей редко пересекается в одной отдельно взятой реальности и взятой отдельно голове. И ты начинаешь танцевать буги в память о сгоревшем чердаке.
Я ищу глазами Лену и не нахожу, по все видимости, по той простой причине её счастливости, о которой не раз думал и размышлял. Я рад за неё.
Джим, не танцуй слишком много! Помни пример нашего старого знакомого, затанцованного на всю жизнь кришнаитами. Ты ведь далек от мистицизма, далек от познания истины через экстатическое состояние, через божественное откровение разуму. Мы же с тобой не орфики какие-нибудь, и уж тем паче не христиане.
Мы идем дальше. Мимо. Кабак. И дешевое вино. Опрокинуть рюмку, послав к чертям весь эстетизм и хорошие манеры, и идти дальше.
Мы что-то ищем, но я так и не понял что-то. Есть ощущения, что все это вокруг нас странный заговор. С целью раскусить нас на части. С целью заставить нас делиться, потерять цельность. Сложность мира для того есть, чтобы, начав анализировать, и раскладывать на составные, разложить и себя, ведь разлагая мир, мы разлагаем и себя, как часть этого мира. Пытаясь воспринимать мир по элементам, мы сами становимся элементами. Мы теряем целостность. А это самое страшное. Мы начинаем осмысливать мир, вместо того, чтобы очувствовать его. Вместо того, чтоб быть его целым, мы становимся его частью. Джим спешит.
Он не слушает мои пассажи, а просто бежит дальше. Он говорит словами друга, надо бежать. Надо бежать. Надо бежать. Надо бежать. Движение, как способ сохранения статичности. Движение, как способ никуда не попасть. Ведь попадание только тогда становится попаданием, когда мы имеем результат и процесс, действие, имеющее логическое завершение. мы движемся из точки а в точку б. Тогда мы попадаем. А и Б - это паузы динамичности во время движения. Это членение на элементы. Мы же все время бежим не отдаваясь чекпоинтам, не отдаваясь осмысливанию точек А и точек Б, ведь только во время осмысливания они и начинают существовать. Джим набирает шаг. Катятся камни.
Катятся камни под ногами. Листья шуршат в рукавах твоих ног. Запинаюсь на каждом слове моей влюбленности к тебе. Моей абсолютной любви. К тебе, о вечность. Прости за пафос. Но именно таким ты меня и принимаешь.
А ангел все бежит, у него есть работа. И работа эта в том, чтобы однажды я не встретился с тобой.

Дорогой Ангел-Хранитель. Я не буду просить у тебя прощения за богохульства. Ибо мы с тобой едины в сомнениях и неверии в бога. Я просто хочу сказать, что никогда ничем не хотел тебя обидеть. И еще.
То, что мы видели с ней. Этот потрясающий закат. Игру света и красок, отсветов на зданиях церкви и домов. Река впитывала жадно в себя всю силу природу. А небо собирало всю силу и прятало её за щелью, пока не остался один лишь большой яркий глаз, смотрящий пристально на нас. Ну а потом дождь начался. Как во время возвращения из моего единственного автостопа.
"Сохрани, Господь, всех тех, кто в сердце моем укрыться успели, а точнее пронеси их в хаос мимо камней".
Только это я могу просить у него, Ангел. Передай ему, когда окажешься на родине, я же не знаю, когда тебе нужно быть там. Но ты все равно будешь, нужно делать отчеты. Мне кажется, ты очень хороший ангел-хранитель. Вы с ним что-то, в смысле с господом, или с богом, я  не люблю слов, которые связаны с подчинением, вообщем, вы что-то задумали. Я давно уже вас в этом подозревал. Причем, конечно же, стоило всегда понимать, чем я и занимался, что вас двоих нельзя мыслить как некую антропоподобную сущность. Да не мужик он на облаке и ты не оборванец джим с крыльями. А так хотелось в детстве, чтобы у тебя был такой друг, которого никто никогда не увидет, кром тебя, но действия которго могут почуствовать все. Оборванец Джим с крыльями. Если хочешь, Ангел, это твой образ в моей голове. Я человек, я мера всех вещей. И только так я вижу все остальное.
Я повзрослел и осознал, что такого друга никогда не будет. Что мне оставалось? Как и любому здравомыслящему, но неного мечтательному человеку - только один выход. Один единственный выход. Придумать Джима. И я его придумал. И у меня есть свой ангел-хранитель. Я часто занимаюсь любопытным занятием, спрашивая его, есть ли Бог. Он молчит, всегда молчит. Это большая возможность, большой шанс - придумать Ангела, а раз так, то приходится терпеть все издержки производства. Такие, как например, его постоянное молчание. Или легкий цинизм в вещах. Или понимание, совершенное и полное, всех происходящих вокруг меня вещей. Ангел Джим подталкивает их, чтобы они произошли так, как они произошли..

Недавно Ангел дал мне понять. Девушка, бездонная как небо, когда-то давно мне сказала, что я странник, который идет куда-то вперед, не останавливаясь. Идет вперед и встречает людей на пути. И они идут вместе с ним, со странник, со мной. Идем вместе с ними, нам хорошо. Но мы обычно идем не долго. Все обязательно сворачивают, чтобы придти в точку Б. Они идут в точку Б. Всегда. Каждый из них, всегда идет в точку Б. Неважно, откуда он вышел, где родился, где его ночлег. Родина. Он идет в точку Б. А я иду из точки А. Всегда из. Никогда - в.
А им же не похуй, куда идти!
Поэтому, одиночество - начало всех начал. И я одинок. Совершенный одиночка. Я - одиночество. Мой ангел мне это дает понять. У меня впереди неизвестность, а позади точка А. Дом, из которого я вышел.

И я иду, я рад, что я иду. А это значит, что Девушка, бездонная как небо, была права. Она была права еще кое в чем, но это же такие быто-практические вещи, что они никак не имеют права находится в одном тексте с моей мечтой об абсолютном друге Джиме. Ангеле-хранители, который переодически забивает на свое начальство.
Салют.

Выкуривать три сигареты раз в пологда - удел ну никак не Ангела-хранителя. Тот бестелесен, и суть нематериален, а воздушные субстанции) Он не сможет курить, как я. Чтобы потом по утрам першило в горле, а в маршрутках встречались знакомые, которых не видел очень давно. И даже не знал толком. А раз, и все с ног на голову. Ангел-хранитель. Бедный мой, Гюнтер, бедный мой ангел, агент по рекламе бога, где я клиент, которому он должен этого бога впихнуть, как дешевый товар. Прости, мой ангел, мы скоро пересядем на тяжелый наркотики, и нам будет не нужна ни религия, ни философия. Слава психонавтам, вперед, первопроходцы.
В лесу было темно. Свет не проникал сквозь кроны деревьев. Постой, я, кажется, захотел стать графоманом. Я расскажу всем миру, как мы попали на облака и видел там бога. К нему была большая очередь. И мы ждали три часа, а потом бог, уставший, как хирург в травмпункте, уставший от всяких мудаков и долбоебов, ушел бухать. Один. Боги пьют. И всегда. Один.

Мы видели бога, мы, кажется его познали. Так гласит мистицизм. В экстазе, в прикосновении к небесам мы выпрыгнули за пределы всех наших сомнений и критических замечаний. Я буду писать о себе во множественном числе. Я создаю образ сумасшедшего. 
И мне всегда хотелось быть плохим, не быть хорошим. Меня стали расстраивать подобные фразы: "мне кажется внутри ты очень добрый". Вольф Ларсен, Овод, Нестор Махно и Эрнесто Че Гевара. У меня дикий кашель, и для антуража не хватает только лесов Боливии и американских рейнджеров. Они скоро будут.
Уже на подходе.

Завтра мы зажжем маяк и факел, мой ангел-хранитель. Наша задача - унчитожить философию и любовь к мудрости, как к цели, как класс. Единственная цель - саморазвитие. Мы не хотим создавать новых теорий и погружаться в старые. Наша философия - это философия практики. Это боевая антропология и психология нападения. Теория управления. И практика любви. Но никак не проблема платоновской утопии и теории универсалий Аристотеля. Нам не нужны золоты середины и прочая этика. Этика будет изнечтожена как класс. вот тогда-то и возникнет новое общество. Общество одного человека.

Который будет ккурить раз в полгода и кашлять по утрам. Ездить ко врачам в платные клиники и чувствовать унижение при записи на прием к "неприятным" (в плане болезней) врачам. Такие красивые девушки в регистратуре. И стойка между вами - куча твоих болячек и самой главной. Ты против бога, а значит, против отца. Отец тебя не то, чтобы покинул. Но был всегда немного в стороне. Ты станешь таким же, как он? Говорят, генетически заложенные программы - объективная реальность современности.
Борьба с отцом и невозможность что-либо сделать с самим собой.
Завтра была война. Осторожно. Сам себе отец, сам себе сын, сам себе святой дух.

Привет. Меня зовут Дима Степа. И у меня есть свой ангел-хранитель по имени Гюнтер, которого я выдумал от скуки и оживил

Можно, я сегодня не буду ничего говорить? Можно я не буду сегодня обращать внимание на твои регалии, мой верный друг, ангел-хранитель. Уважение к  тебе сродни подтверждение догматов католицизма, чего я неприемлю в радикальной форме. Впрочем, это всё слова, это всё пиздёж, господи прости за мат. Я сегодня подвержен критики. Разгромный критике со стороны самого себя.
Я так давно этим не занимался прилюдно. Душевный эксгибиционизм с элементами эмоционального мазохизма. Нам так нравится страдать, нам так нравится проходить через боль. Боль, которая утверждает нас жертвами. Боль, которая делает нас важными. Боль, я кобы оправдывающая наше существование. Единственное, что эта боль может оправдать, так это удар по голове за глупость.
Нам нравится страдать на показ. И это страдание есть высшая глупость. Хотя, согласитесь, в этом есть что-то слишком человеческое? Ессе хомо..

мой ангел-хранитель считает, что я очень серьезно отношусь к людям. Что я требую от них святости. Между нами преграда, барьер. Я не могу преодолеть его. Ибо барьер этот называется вечность. И только тот, кто найдет в себе достаточно силы и сделает шаг в вечность навстречу к тебе, может быть, разрушит одиночество.
А что такое одиночество? - вокруг тебя много людей, очень много, ты нужен им, они желают тебя видеть, они тебя хвалят, считают тебя сильным оригинальным человеком. Но никого рядом! Слышишь, так много близких и никого рядом. Говори же им с трибуны, вещай! Кляни их на чем свет стоят. Проклинай. Ломай их иконы на части. Рви их хоругвии и флаги, плюй в лицо их богу. Ты ничего не изменишь. Будь ты хоть полная противоположность: кроткий вежливый интеллектуал  с врожденной скромностью. Ты не преодолеешь своего одиночества. Скажи им цитатой: "Одиночество - это когда ты окружен замечательными людьми, которые любят тебя и понимают, но у каждого из них есть кто-то ближе, чем ты. (с)." Они согласятся. И пойдут дальше.

А ты всё больше и больше нужен. Ты все талантливее, интереснее, открытее и сильнее. И все более и более сталкиваешься лицом к лицу со вселенной, с её космическим ужасом. С бездной, которой никогда не охватит твой ум.

Привет, Ангел-хранитель. Привет, товарищ Бог. Здравствуй, отец... Это я. Твой Коба. Твой Фридрих. Твой вечно любимый сын, разочаровавшийся во всём том, во что так неистово верил. Когда-то.

Ангел не говорит, что это было: временное помешательство на фоне чистого воздуха или миг свободы. Ангел не скажет. Я чаще стал задумываться, что дело тут не в оплате труда и не в договоре, а ва запрете ангелам говорить со своими подопечными. Табу. Завет. Система. Мораль. Вечная и неизменная. Старик толкает нас, как овец, в темноту, из которой только мы сами сможем выбраться. Другие не смогут, а мы сами сможем. Другие сами смогут, а нам не помогут. Потому что внутри бьется сердце, и иногда оно открывает  свою дверцу и впускает. Если ты сам этого хочешь. Единственное, что может сделать ангел – подтолкнуть цепь событий. Пнуть сапогом камни, которые вскоре покатятся на голову, пробьют череп, разможжат мозг и проложат чистую дорогу к сердцу. К её двери. А говорить ничего нельзя. Ни-ни.
Вот поэтому мой ангел-хранитель никогда мне не расскажет, куда ж делось то чувство, что так сильно держало меня. Куда оно исчезло. Ангел, ангелочек мой на облачке. Может ответишь, а то стряхну ведь! С тучки. И никакой царь небес седовласый тебе не поможет.
Впрочем, не долгорук я и не длинноног, чтобы возвышаться Гуливером над республикой ученых и разговаривать сквозь эпохи с гениями. Мне суждено сидеть невеждой меж скал из погребенных книг. Предначертанье было прежде, а предначертанный велик. То был не бог, то был не черт, простой советский демагог, простой заправский инженер. Без мер всезнанью отдал век, зажег мерцающий костер.
Ангел иногда что-то напивает, стучит по клавишам фортепиано, водит смычком по натянутой скрипичной струне, рвет из рук тишины звуки, словно золотые монеты, цепляется за подол её платья. Она не отвечает. Да и он снова молчит. Прекрасная пара. Я смотрю на небеса и перевожу дух.
Я вдыхаю ноту за нотой твои. Мне не остается ничего, кроме раскаянье. Кроме молитвы неизвестности. Кроме гимна вечности. Кроме запредельно высокой песни. Кроме штраусского заратустры. И ницшеанских нот.
Мне остается только задавать вопросы в тишину. Ну скажи мне, ну скажи мне, ну скажи, что было это? Любовь, страсть, умопомрачение? Скажи, что было я, и чего не было? Ответь же наконец. Я не делаю шагов, я распростер руки во все стороны и ору в тишину, я кричу и крушу стекла. Я не знаю. Я искренен. Всего-то лишь. Подумаешь.
Мой ангелочек уснул – время творить непотребства. Пока ангелы спят, все праведники идут в кабак выпить с богом, сесть за зеленое сукно деревянного стол и поговорить с ним за игрой в двадцать одно. Старик всех примет, выслушает, улыбнется. Налей мне рому, мой веселый роджер..
Сыграй в прятки. Замотайся в парчу темноты и шаль грозовых туч. Освети свой стан вспышкам молнии. Ты дерево. И без истерики.. Честно стоишь на холме и тянешься на встречу грозе. Дерево, которое должно погибнуть. Дерево которое тянется к гибели..
Но разве я дровосек?

Автор сказал. Автор говорит. Автор вещает. Автор – проводник.

Мы приехали туда одни. Вдвоем приехали. Приехали вдвоем, потому что другие были не нужны. Оказались на новом месте. Я и мой ангел-хранитель. Мой пресс-секретарь, мой администратор, которого я постоянно тереблю вопросом: есть ли бог. Я говорю ему: «Друг. Ну ты же знаешь, мы мотаемся с тобой, колесим по этим чертовым городам. Городища, городцы, городочки. Все они остаются позади, где-то за указателем на трассе. И этот указатель – как могильный крест нам с тобой. Как гвоздь в наш с тобой гроб. Иногда мне кажется, что однажды не останется ничего. Вот тогда-то и будет простор открыт. Свят, свят, свят. Неужели, ничего нет? Неужели, нет ничего. Неужели, неужели, неужели. Бога нет, да? Ты умный, ты знаешь, что такое бог, и каким он должен быть, если он есть. Есть ли?»
И мы всегда едем дальше. Он вообще-то никогда не отвечает. Ничего. Молчит. Смотрит. Ждет. Ожидает. Поджидает момента. Моментально исчезает, когда нужно и ненужно. Помогает, когда помощь нужна и ненужна. Он странный. Знакомьтесь, мой ангел-хранитель. Мой пресс-секретарь. Тот, кто знает, есть ли бог. Но вечно молчит.
И молчал в тот вершинный миг, когда сознание, накаляясь до предела, вот-вот было готово разрядиться новыми формами. Мы в ойкумене. Мы в месте, где все дороги сходятся перекрестком. Нет, что вы, никакой это не Рим, и вовсе не коммунизм, как гласит плакат на бараке в том фильме,  фильм, кстати, довольно спорный. И понравился. И оставил много вопросов. На которые было бы неплохо найти ответ. Жаль, мой ангел-хранитель вечно молчит. Остаются только злые и красивые кинокритики. Впрочем, насчет второго, не особо уверен.
Мы с ним где только не были. И во сне, и наяву. И в себе, и вне себя. Он постоянно идет за мной – иногда я подозреваю, что он получает неплохой оклад за свою работу. Иногда я подозреваю, что молчание его о боге связано лишь с секретами фирмы. Он знает о моих подозрениях, он вообще знает всё. Молчит.
Мы приехали туда одни. Тихие улицы, закат на дне реки, безжалостно проглоченный то ли Посейдоном, то ли дымом фабрик и заводов окраины. Редкие прохожие, спешащие по делам и домой. Еще более редкие посторонние, заблудившиеся меж улиц и проспектов собственной личности. И почти невозможные в это время будды. Пробудившиеся и ясно понимающие, что ночи созданы не для спящих. Ночи созданы совсем для другого.
Почти город-детство. Почти город-родина. Почти остановка в пустыне, остановка в пути, случайная встреча. И все же заранее продуманная акция по возведению нового креста-указателя после.

Мы сидим на крыше.
На крыше у самого солнца – ошеломительный вид. Под моими ногами город сотней тысяч прохожих спит. Опьяненный дешевой свободой, добытой тяжелой ценой, я кричал: «я другой породы, послушайте, я не такой». А город, сквозь копоть и смог, смотрел на меня и вслух молчал, что свобода лишь слово, что среди множеств существ с ногами, нет свободных на двух.

 П.С.: иногда у меня появляется надежда, если конечно, реинкарнация состоится как факт, на прошлую жизнь где-то в европе под именем Фридрих.